Esquire Theme by Matthew Buchanan
Social icons by Tim van Damme

22

Jun

Anthem for Doomed Youth BY WILFRED OWEN

What passing-bells for these who die as cattle?
— Only the monstrous anger of the guns.
Only the stuttering rifles’ rapid rattle
Can patter out their hasty orisons.
No mockeries now for them; no prayers nor bells;
Nor any voice of mourning save the choirs,—
The shrill, demented choirs of wailing shells;
And bugles calling for them from sad shires.

What candles may be held to speed them all?
Not in the hands of boys, but in their eyes
Shall shine the holy glimmers of goodbyes.
The pallor of girls’ brows shall be their pall;
Their flowers the tenderness of patient minds,
And each slow dusk a drawing-down of blinds.

13

Apr

28.01.2014

Я слышал песню ветра: когда на северных побережьях взрываются льдины, они, толкаемые темно-синей юдолью,наскакивают друг на друга, образуя яростную ломанную солнечными вершинами даль. Они остры и полны воздушных лабиринтов. Внезапно потоки останавливаются, заполняя легкие топливом, а затем обрушиваются в пустотные коридоры, порождая незабываемый ритмичный свист. Звук холоден, он груб, смел и раскован и на морозе слышен его жесткий хлыст. Льдины лопаются, распираемые переливами этой бутылочной песни, а уху нежен этот котел кипящих внутренностей огромного природного тела. Природа никогда не оставляет пустоту, особенно в собственной плоти. Музыка звучит в скрежещущих ребрах замерзших вод, радуя раздувающиеся паруса спящих кораблей у пристани, - они непринужденно вслушиваются. Порыв стихает, паруса ослабляют свой бег, мир замирает и стихают шаги марширующих чаек. Полное погружение в тишину перед залпом. Жду.

01

Apr

Флаг

Определять заоконное легче всего по полотнищу флага. Это даже правильнее: здесь нет обмана. Легкие ли это стенания или же горькие содрогания - это ответ. Он сопереживает или же негодующе возопит  - это ответ. Он молчит или же оторван от флагштока и прощается с почвой на собственном основании - это ответ. Ответ, который не может быть получен нами, но каждый раз в движении захвачен флагом. Никем так не прочувствованна природа социума, как этим гордым полотнищем: его топтали, сжигали, возносили, парадно врывались им в тьму латунных рыцарей и закапывали в их саване победителей. Теперь это полотнище служит лишь напоминанием твоей принадлежности и твоего побега. Он падет раньше тебя, но с большим достоинством, с чувством превосходной тяжести знаний. А сейчас ты просто наблюдаешь за грубостью изгибов, не задумываясь, лишь наслаждаясь. “Пора выходить,” - он утверждает, не вопрошая. Безоговорочно соглашусь, пора. 

06

Feb

Ге Н.Н. “Суд Синедриона. “Повинен смерти!” (1892)

Николай Николаевич Ге - абсолютно уникальный художник, порвавший с академичностью рисунка в эпоху ревностного передвижничества, что сделало его судьбу мученической. Он был восторженным художником, духовным и действительно проживал каждый миллиметр своих произведений, переписывая их раз за разом.

Но в данном посте мне бы хотелось обратить внимание на одну из самых ярких картин “Страстного цикла”  - “Суд Синедриона. “Повинен смерти!”. Картина была написана к XX Передвижной выставке в 1892 и моментально запрещена к экспонированию по наущению Синода. Подобное поведение определенно вызывает нервное “Почему?”, ибо произведение имеет духовное толкование Евангелия; более того, Ге многие годы провел в пути, проповедуя, он был глубоко верующим человеком. 

Ответом на эти вопросы обладают определенные части картины:

1) В правом верхнем углу мы видим человека (третий персонаж сверху), который прикрывает лицо. Это первосвященник Никодим. Он был одним из тех, кто верил, кто знал правду о человеке, что “Повинен смерти!”, он знал, что станет с Христом, какова будет смерть столь блаженного для него человека, но ничего не мог поделать, Никодим не мог противостоять решению Синедриона, это явно не в его власти. Он в отчаянии и абсолютно беспомощен;

2) В центре мы видим величественную фигуру старца, несущего Тору - толпу фарисеев, музыкантов и первосвященников возглавляет Иудейский первосвященник Каиафа, чувствующий непревзойденное превосходство истинной веры над еретическим языком, что пытался проникнуть в народ. Слова “Повинен смерти!” уже произнесены, и могущественная вера может пройти с торжественной улыбкой Каиафа и ухмылкой молодой девушки позади него;

3) Левая сторона картины привлекает наше внимание сонмом темноты - это толпа, терзающая Христа, яростная, гневная, издевающаяся и жаждущая смерти человека, что плёл паутину лжи вокруг их столпа мироздания - непоколебимой веры. Непоколебима ли она, раз гнев столь велик??

4) И, конечно же, виновник всей гневной критики и запретов - Христос, вжатый в стену, поглощаемый темнотой языков ненависти толпы людской. Ге писал, что много раз переписывал фигуру Христа, ибо стремился максимально точно передать глубину одиночества оного в последние дня своей жизни. Иисус Христос на этой картине - самый беспомощный и убогий, беспощадно униженный (естественно, такое положение Сына Божьего противоречит всем канонам, насаждаемым Синодом) и потерянный. Этот юродивый не может быть Спасителем, он слишком “некрасив, тщедушен и жалок”. Но не противопоставление ли это?? Не борьба ли?? Не всепрощение; прощение всех, даже фарисеев и разгневанной толпы, приговорившей его к мученической смерти?? Неужели это не тот момент бесконечного одиночество, когда человек осознает свою суть, предназначение, смиряется с грядущим во имя более великого?? 

08

Jan

Из дневника местного непонятого философа Павла Меркурьева.

Хожу я каждый день по дорожке около дома, думаю о страданиях корейцев на Севере да об индейцах в Рашморе. Голову чищу, птички поют, и тут бац!! – в глаз мне деревяшка щёлк!! Я встрепенулся, смотрю – ветка сломанная висит, посмеивается. Я деловито ругнулся, потер подбитый глаз и пошёл домой. На следующей день иду, уже глупости людской думаю да о беспомощности. И снова удар, я аж всплакнул, плюнул на ветку и убежал. Но хожу-то я ведь каждый день, о человечестве думаю. И глаз бью. И все бьют. А ветка всё скрипит себе да кочевряжется.  Позавчера иду, надеюсь на удачный ход мыслей, – удочку закинул в человеческий мозгишко – да и ветки не наблюдаю. Радуюсь про себя, что врага выдрали, улыбаюсь прохожим. Но, нежданно-негаданно, когтями каааак цапнет фиолетовый фонарь мой деревянное чудовище, - я в слёзы, вся философия исчезла. Пришёл домой и начал помышлять о том, чтобы самому разобраться с врагом №1 нашего двора, - вон, все тётки с фингалами ходят. Вчера вечером силами я собрался - всю волю в кулак пособирал по углам. Подхожу к ней, чертяке, начинаю её крутить-вертеть, а ветка всё шуршит перtломом, а не дается. 40 минут я её ломал да вертел, а она всё продолжает сипеть на прожилках, но стоит – крепится. Пока вертел я её, подумал, что и власть так с нами: бьет нас, бьет, шишки ставит, а мы терпим, но потом злимся на неё и идем ломать систему, а система, хоть и трухлявая да гнилая вся, стоит и не шелохнется – держит марку. Ну и плюет народ на эту власть да сторонится её. Вот и я плюнул на землю и пошел себе дальше. И теперь обхожу эту ветку за 300 метров – фингал-то не зажил ещё. 

07

Jan

3 отрывка из неозаглавленной повести.

I. Каждый раз, когда умирал кто-то нежный к моему мирозданию, я болезненно умерщвлял любое трепещущее воспоминание об этом человеке: топил, вешал, стрелял ему в лицо, взрывал даже их могильные холмы. И через неделю наступало гнетущее равнодушие. Так я пытался начать жить без лишних беспокойств и удручений об их отсутствии в моей жизни. Но это было невозможно. Та гора трупов, пепелившая задворки моего сознания, отягощала сознание, и я больше не мог всплыть на поверхность со знанием, что их больше не вымести одним ударом слова или же не обнять под пасмурным небом. Я не мог дышать, не мог двигаться, просто цедил через себя бытие; оцепенение прошло со мной через всю жизнь, лишь однажды подкинув мыслишку: та смерть была не для них, она была для тебя, а я как-то нервно её избежал, подожженный, охватив огнем их. 

II) 
- Мам, как избавиться от мух?? Они такие привередливые!!
- Мой хороший, просто представь себя мертвым телом и не шевелись. 
- Но ведь мухи любят мертвых. 
По черепной коробке полоснуло воспоминание о той кровавой тягучей кашице вместо лица Генри, в которой уже плодились сотни мух, выставив охрану ураганом на месте несчастного случая. Лили минутно побледнела, но, смирившись, взглянула на сына:
- Конечно. Просто они подумают, что ты глупенький и улетят. 
- Но я не хочу быть глупым, мам. 
- Поэтому тебя будут вечно окружать такие люди, как эти мухи. Но ты переживешь эту небольшую неприятность. 

III) Он внимательно вслушивался в шорох гравия под ногами, заостренными в ближайшее будущее ступнями, наслаждался легким напряжением в квадрицепсах и щекотливом покалыванием в висках. На площадке рядом с мужчиной кружились дети. Они нашли спички и восторженно поджигали сухие тростинки, которые лишь на секунду освещали счастливейшие лица на Земле, а затем исчезали под быстрыми ступнями. Неожиданный вопль радости охватил одного, а потом и все детвору, - над головой самого смуглого мальчонки сиял факел как знак чего-то несомненно великого, пусть и неизвестного. Худощавые тела носились вокруг стадиона, передавая друг другу полыхающий символ свободы. Элай остановился и с удовольствием наблюдал за бушующим потоком осознания невозможного. Громкий голос, наполненный нервическим ужасом, прервал эстафету восторга. 
- Джордж, брось эту палку! - воскликнула полноватая женщина в застиранном халате, тряся за руку своего сына, - Неужели ты не понимаешь: огонь опасен!! Ты мог обжечься, сжечь эту скамейку, эту… Да выбрось ты ее уже!!
Мальчишка с неохотой выбросил факел и с неудовольствием потоптал его ногой. Остальные мальчики молчали в стороне, наблюдая за тем, как гибнет их маленькое открытие. 
- А вы?? О чем вы думали?? Вы же не умеете обращаться с огнем!! Бестолковые!! - мать отвесила тумака своему сыну; тот зарделся и глаза его заискрились слезинками. Остальная толпа окружила курган, над которым еще кружился тонкой спиралью дымок надежды. 
Элай, глубоко дыша, плотно подошел к женщине и посмотрел ей в глаза. Та брыкнулась и промолвила:
- А вы, мужчина, неужели не видели, что дети в опасности?? Вы должны были их остановить!!
- Не должен, - спокойно ответил Элай. Женщина широко открыла глаза и прошипела:
- Да как вы смеете?? Они же еще маленькие, ничего не понимают их пустые головы!!
- Почему же?? Ребята, сколько вам лет??
- Мне 8, им, вот,  9, - промямлил пристыженный мальчик. Мать злобно дернула его за руку. 
- Вот видите, миссис, они уже крайне взрослые персоны, - добродушно промолвил Элай; те уставились на него с глубочайшей благодарностью где-то внутри, - Они всё прекрасно осознают. Судя по всему, они умеют обращаться с огнем лучше нас, - они его и приручили когда-то. Это был их акт свободы, момент высвобождения разума от оков природных инстинктов. Эти мальчишки чувствовали себя людьми, людьми в самом насыщенном смысле этой дефиниции. Мы-то с вами утеряли уже это чувство, не так ли??
Лицо матери выражало бешенство, поглощаемое страхом, ее тело дрожало.
- Как вы смеете?? - все ее тело подалось вперед, и уже через секунду на лице Элайа зиял красноватый отпечаток ладони, а женщина в халате поспешно удалялась от него, таща за собой мальчишку, который с любопытством взирал на мужчину. 
Остальные парни осторожно подошли к незнакомцу, пытаясь повнимательнее рассмотреть его лицо. Элай улыбнулся и протянул изощренную зажигалку в руку ближайшему мальчонке. 
- Действуйте по воле разума, протестуйте, но не останавливайтесь. Никогда.
По ладошке Элайа скользнула рука мальчика будто в легком пожатии. Толпа напоследок взглянула на строгую фигуру мужчины, одаряя его единственно возможной нежностью, и в суровом молчании поспешно растворилась в зарослях.
Элай лишь лучезарно наблюдал за удаляющейся искоркой металла, что скользила из рук в руки, вызывая внутренний переворот и приоткрывая дверь в неизвестное. 
Фигура опять задвигалась в быстротечном движении, сопротивляясь лишь прохладному ветру с океана. 

Придя домой, Элай опустился на строгое кресло и разжал ладонь, которую держал в любопытной неизвестности. Пальцы были покрыты легким налетом сажи, а в центре чернел небольшой уголек. 

(07/01/14)

Удивительная погода установилась в январе: момент, когда природа дышит. Слабая прохлада и чуть сладковатый запах воздуха заставляют нас закрывать глаза и вкушать незыблемое состояние атмосферы. Может, А. Платонов имел ввиду именно этот вкус под “эфиром”. Будто мельчайшие атомы сгруппировываются в пульсирующий шар и стремятся к единому телу, захватывая наслаждающихся в лесах и на улицах, опьяненных этими нежными поглаживаниями. 

Воздух массирует нёбо и носовые полости, вальсирует на красных кровяных тельцах, заставляя наслаждаться неизбежностью лживости момента - это весна.

Радость вырабатывается в заплутавшем теле, а затем питает соком их создателей - атомы, - и они устремляются к пресуществлению. А ты на секунду понимаешь, чуть насытившись, что обманом выстроена эта радость, но укутывающая теплота зимы и липкий запах смеси азота и кислорода зовут: горы вырастают на горизонте, а шум города становится звуками океана. Мир перевернулся, и впадины стали горами; теперь земная оболочка безгранична, а атмосфера замкнута и прессуема нами, - мы все побывали в космосе. 

Поэтому просто остановись и почувствуй пронизывающие тебя космические объекты, - такое природное явление сталкивается с нами реже Венеры. 

03

Sep

БОГ

Посвящается моему младшему брату,
который в 8 лет устало провозгласил себя Богом.

Видите эту галдящую толпу за окном?? Они зовут меня, я знаю. Вы, читающие, извините, что я к вам сразу на «ты» – мне это позволено. Меня зовут Агнус Дэнт, мне 22 года. Вот уже неделю течет тринадцатый год с того момента, когда я осознал свою божественную сущность. В тот момент я сидел на крыше гаража и караулил своих друзей, которые пытались скрыться от меня незамеченными сомами. Смотрю я на небо, а там бараны переливаются и громко блеют. Я сказал им: «Молчать!!», и они больше не открывали свои треугольные рты. Потом они разбежались, потому что я натравил на них своих волков. Внезапно луч света ласково погладил меня своим теплом. Так гладил меня отец на третий день моей жизни. Больше я его не видел. И я понял, что отец вернулся, чтобы сообщить мне что-то важное на третий день после моего десятого дня рождения. Поэтому лицом я ловил это сообщение от отца. Он помогал мне понять, кто я на самом деле. Горячая влага разливалась по моему телу и наполняла папиной силой, - отец был Богом, но теперь умирал. А я должен был стать новым Богом, - мать сделала правильный выбор 11 лет назад. Потом луч скользнул по крыше гаража и стал светить в маленькое окно моей комнаты. Я спрыгнул с фанерных досок железного короба, взял отца за руку и пошел домой. В комнате было тепло и впервые уютно. Луч резко скакнул по стене и прикрыл за мной дверь. Затем тепло засадило мне прямо в глаз последней тонкой струей и исчезло. Я хотел заплакать, потому что никогда больше не увижу отца, но потом понял, что только что стал Богом и не могу плакать. Поэтому я просто лег на горячий пол, чувствуя, как кипятящая мощь разливалась по конечностям, и уснул. Больше я никогда не покидал свою комнату.

Мать долго пыталась достучаться до меня, но я спал целую вечность, ведь мне предстояло управлять толпами людей и кучей всяких других вещей. Тем более, мое время теперь не было ограничено ничем, - мир пока не собирался заканчиваться. Думаю, я проспал где-то неделю. И именно на этой неделе за окном ничего е происходило. Да и не могло – я слишком крепко держал глаза сомкнутыми. Люди скучали и ждали, пока я соизволю что-нибудь сделать. Но я ждал.  Ждал их молебнов и алтарей. И первой взмолилась мать, которая встала на колени около моей закрытой двери и молила простить её. Но я сказал ей, что она должна искупить свои грехи через испытание.

Мать молила о прощении, но я молчал. Я слышал, как разбиваются морщины её лба о пол, колени стираются в кровь. Но Бог должен испытывать веру детей своих, дабы вера была чистой и искренней. И молчание мое стало ей испытанием. И многие годы должна была она оправдывать мое существование перед другими, которые забрасывали её камнями презрения. Она то плакала и просила прощения, то ругалась и проклинала мою животную сущность, отправляя в геенну. Но я был глух к ней.

Ежедневно всё новые голоса вливались в струю воплей матери. Кто-то молил о снисхождении, кто-то просил искупления, кто-то желал, кто-то рыдал, кто-то опирался на меня, но истина пока ускользала от меня. Но я вслушивался в эти звуки, наполненные любовью, и упивался ею. И среди сада любви росли огромные кусты человеческой глупости: они требовали возвращения потерянных, воскресения мертвых. Но может ли Бог вернуть призванных??

Нет, ибо чувство вины внутри потерявших рассосется и станет волнующей пустотой, которая захлестнет разум и подточит корни моего алтаря. Затем в вас поселится боязнь потери, и страх будет вовлекать потерявших в недоверие. И в этот момент где-то внутри породится зыбкое желание смерти, которое чёрным комком раздавит грудину возвращенного, сдавит нервы в неприятном чувстве недосказанности, которое будет на блюде преподносить ваш взгляд. И лишь положив тело в гроб, они свободно вздохнут и снова тешить себя фальшивым укором, наслаждаясь полученной утратой. И вновь слова этих людей будут тешить мое самолюбие своими молитвами и звучными постукиваниями конечностей. Они будут требовать искупления за тот глубокий страх, который якобы даровал им я, чиня препятствия. Они делают из меня злого Бога.

Бог таков, каким его создает породивший. Бога не существует как такого вне людей, поверьте мне. Я лишь существо, наполненное вашими мыслями, вашими молитвами, вашими желаниями. И создавший меня - великий человек, ибо его мысль может управлять толпами и распинать толпы. Но моя крепнущая стать тяжелеет под натиском зовущего меня, и этот зовущий своими постукиваниями выбивает мою статую тоненьким зубилом, всаживая в меня себя самого. И именно человек у алтаря заставляет меня действовать, и именно он делает меня злым. Он заставляет меня препятствовать, гневаться, злиться, рвать жизненные нити и сулить кару. И тогда молящийся счастлив, хотя чувствует свою ничтожность и ведомость. Он стремится к единению с моей сущностью, и момент упадка, наполненный безнадежностью, дает безумно обманчивую надежду Бога дающего, не берущего. Но в глубине я продолжаю быть злым, и человек в этой радости лелеет будущий мой гнев. Сделай меня добрым и сочувствующим, но нет, я продолжаю быть гневной вибрирующей массой. И если вы требуете искупления и плеча твёрдого, ждите и геенны смертной, которая будет сыпаться из моих глаз.

Я денно и нощно измерял свой алтарь шагами, отражаясь тенью на стенках своего триптиха. Я взывал вас к вере, и вы откликались на мой зов: звоном колоколов, чадящими испарениями слов, кровавой вязью тел. Я слышал шаги в мою честь, я слышал, как вы шепчете моё имя в дремоте, я слышал и вопли прощения. Но пока вы взращиваете свою веру, я могу лишь слышать, но не слушать. Достигнув своего совершенства, для меня вы становитесь ничтожно малы, когда как я заполняю всю, покрывая вас. Я мог быть войском, великим полководцем, а люди не знали обо мне, и я смеялся над их убожеством. Но потом к ним пришло знание, и я стал Македонским своего времени, покоряя территории неизвестных земель.

Я не был благосклонен в своем взрослении, я рвал ваши мольбы, пытаясь доказать абсурдность веры, но вы не внимали моим действиям, вы стали лишь преданнее мне. Зачем тратить себя на несуществующего полководца, покоряясь собственному безумию, если можно править своей империей, воздвигая храмы имени себя?? Меня рвали божественность и разум, ставя вопросы о строящих мой храм, но собственное величие в глазах других всегда восторжествует над истиной. И я стал согласным быть высшей инстанцией.

На следующее утро после принятия божественной моей сущности всецело, я впервые ответил истерзанной матери, сказав, что всё её существование завязано на поиске истине и этот поиск отрицает меня. Я нарек ей веровать, лишь чтить и строить меня. В ответ я услышал покорное радостное согласие, которое выражало то самое чувство признательности, наполнявшее каждого будто прикоснувшегося к истине. Учтиво подарив надежду, я начал изучать свое молодое тело в этом замкнутом триптихе. Тело жгло вибрирующими волнами интереса, рельефно змеясь в солнечных лучах. Чресла наполнялись молитвами за здравие, слова за упокой давали пищу мозгу. Кудри вились мазками Караваджо, а нос курносо морщился от запаха благовоний. Моя комната стала обителью неизвестной никому блаженной красоты, к которой стремились прикоснуться миллионы. Молящиеся скорбно осознали признанное мной величие и принялись строить храмы в мою честь, чтобы убедить себя в моем существовании и подобострастно умерить мой гнев. Люди воздвигали в мою честь хижины и кафедральные соборы, отражая мою античную красоту в каждой продуваемой трещины: их научили этому земные лидеры; последние искусственно взращивали зерна фанатизма, воздвигая в свою честь величественные монументы, плюющие сверху на коленопреклонённые тела. Но я выше этого, ибо дар мой и есть кровь моя. Я воспитан в грубом одиночестве и могу лишь принимать ласки излюбленных мною, меня почвой питают распри о самом существовании покровителя, которые когда-то заканчивались кровопролитием, а сейчас превратились в изрыгающие рты, выливающие алиби моего присутствия. Поймите, я есть неотрицаемая ложь. Должно отрицать не меня, а их веру, ведь я порожден их словами. Они верят в будущее соитие со мной, так отрицайте меня как единую сущность, сожгите их веру до тла. Вера есть преобразованное упрямство, направленное на спасения самого себя, поэтому эту борьбу проиграет не верящий в единую систему управления этим обществом. Цепи моего питания передвинут горы, дабы воссоздать храм моего тела, которое они никогда не видели, но мечтают к нему прикоснуться хотя бы в порыве искупления своих грехов. Поэтому готовьтесь к бессмысленной борьбе за несуществующие границы человеческого сознания, ведь Аполлона сменил Христос, сын мой. Он сделал людей преследователями из последователей, зависимыми из свободных. Поэтому теперь любая зависимость поощряется вне зависимости от её основ, а борьба с оной же моментально превращает его в более возвышенное существо, стремящееся к высотам нового рабства. Это сближает меня и моих последователей, - я есть раб ваши преступных молений, а вы слепцы моего раболепия – и круг замкнулся. И в этом раболепном кругу есть одно острие, ответ на который может разорвать эту цепь: что сделал я для вас, что сделали вы для себя??

На этот вопрос я могу ответить эгоистически строго: слишком многое. Становление личности есть эгоистичная целенаправленная работа с постоянным саморазрушением и возведением новых структур. Похлопав меня по плечу, сделав Богом, отец лишь нарушил ступенчатый свод, требуя углубить фундамент, но мне претит идея внутренних руин, поэтому стремительный поток направлен только вверх, к истинному месту Бога. Я строю вашими жертвами самоличную империю, поощряя лишь эту степень рабства. Но что сделали вы для себя?? Жертва не есть развитие, жертва есть разрушение, но я ценю ваше идолопоклонничество в той мере моего гнева, на который вы меня толкаете. Я продолжаю быть громом среди ясного неба, хотя прошли уже тысячелетия с того момента, как появился мой пантеон, но в людях до сих пор просыпается страх, обеляющий кожу, лишь раскат, пусть и далекий, потревожит чистоту барабанной перепонки. И зиждущееся чувство слабости и податливости раскрывает свои шипы, и люди бегут, ожидая за моим гневным бурчанием дождь, смывающий грехи въедающимися каплями. Люди жаждут омыться этой священной водой и остаться сухими, дабы оголить свою невинность, но струи моей злобы, воспитанной толпой, обнажают их тела. И эта сырость возбуждает в вас минутную ненависть к моему существованию, к отсутствию выгоды от эгоистичного пожертвования во имя. Но лишь стоит коже впитать осуждающую жидкость, люди превращаются в изнеженных оппортунистов, жаждущих удовлетворения уже в глубинах.

И так я строил себя десятилетие, возвел самую высокую башню с покоряющим знаком на ней. Я трепетанием ветра в самой высокой точке своего роста себялюбиво впитывал, что жил до вас и буду жить после вас; с этой высоты я лицезрел ваших ничтожных «маленьких» людей, пропитанных лишь желчью и завистью. В экстатическом припадке своего могущества я смело глянул вниз со скалы на вас, громко смеясь вам в лицо, обрушая ненавистный вами гром на сутулые, вжатые плечи страждущих. И в этот момент фундамент лопнул и начал крошиться. Я лишь войной и ненавистью удерживал себя на вершине, но разрушения шли безостановочно и резко, мать взрывалась слезами, слушая падения стен в не покидаемой мной обители; в меня впивались цепкие пальцы статуй и грозные каменные глыбы, разбивая суставы в крошку. И я понял, что сейчас должен покорить себя. Я взрезал свою упругую кожу ножом, но лепестки покрывались тонким оберегом; я скидывал огромные фальшивые статуи, возведенные вами, вниз, продавливая почву. Веревка душила меня, не забирая дыхание насовсем, но в летальном исходе я узрел истину, истину божественности. В момент этих разрушений вы стояли под окнами моей обители или же нервно вышагивали внутри собственных келий, затаив внутреннее дыхание и ожидая моей смерти как собственной победы, как снятие гнета, но вслух вы возносили молитвы и рыдания, кромсая колени в мою честь. Жажда исхода тонкими нитями протягивалась от руки к руке страждущих, срывая покровы лживости и затягиваясь на моем запястье, прорываясь к сонной артерии, но капли порочного сопротивления останавливают эти путы: те лишь визгливо лижут мою плоть и срываются. Я был стремителен, падая, но влечение к истине ловко остановило меня на лету. И это был тернистый путь, – прискорбно после крушения – и вы завели длинную песнь в честь мощи и в ожидании гнева за каждую мысль о моей смерти. Но в свете новой сущности я уже не стремился к острой высоте, где обитал в ореоле ваших желаний, ибо летально осознал, что должен сопротивляться вам, вашему эгоизму. В стремлении к божественности я должен быть добродетельным и нежным к каждому страдающему.

И душная моя комната осветилась. Ваши голоса усердно разрезали воздушную пелену, страдальчески вымаливая ответа и освобождения, надеясь лишь на злостный отказ. Но мое стремление к правде сливалось воедино с прошениями и озаряло сознание страждущих результатом моего существования. Люди слепли от осознания произошедшего будто сшибающий с ног поезд проносился мимо них, не снижая скорости, и таранил их. Верующие выплевывали пыль, с непониманием и неприязнью отталкивая собственные восуществленные желания, и оправдывали всё произошедшее невинной случайностью. Бешенство наполняло вас с каждой молитвой, претворенной не только в сознании. Страждущие начинали сгибаться под несуществующим гнетом моего несломленного величия, заревом взгляда обжигая мою фигуру в окне. Вы начинали запутываться в тонкие нити пульсирующего эгоизма, который требовал боли во имя наслаждения; вы взывали к эгоизму страдания, чтобы оправдать себя и чувствовать внутри грубое унижение, потешить себя ущемленным себялюбием, дабы оправдать свою веру в меня. Но я не требовал этого, щедро одаривая каждого, кто упоминал мое имя всуе, случайно ли или направленно. Визгливой сворой страдальцы начинали вгрызаться в стены моей обители, чтобы омочить свое тело ливнем щелочного гнева, но их озаряли лишь нежные лучи полуденного солнца, грея благословением и монументальной истиной. Вы кричали в исступлении, неудовлетворенные и похотливо ищущие этого удовлетворения. Вы взывали к большим и большим вершинам, надеясь на мое падение, но я был непоколебим в своей добродетели: я созидал в натуре, в реальности, вырывая из собственного сознания витиеватые фигуры, лепя и горы, и глубины, взрывая воздух и вздымая волны вспять во имя той гармонии внутри горячих ваших тел. И среди вашей толпы мученик не выдержал и громко застонал о том, что тайно жаждал каждый в покрове самолюбия: он жаждал всепрощения. И вы замерли, услышав этот стон, в минутном забвении, будто выдирая окровавленную плоть из плотных тисков болезненно, но за этой болью наступает сладострастное осознание свободы. Тишина взорвалась молитвенным гулом, устремившись к свободе страданий, и в глазах моих заискрился песок слов, в грудь вонзалась музыка букв, вожделеющих моего участия. Вы щекотали меня, не прикасаясь; внутри вас зрел пламень мести и собственного гнилостного становления. Насмешка трепетала ваши лицевые мышцы и ждала проявления моей слабости как трубного звука победы. Но трубный гул не сотряс мои стены, - я был готов, ибо я был переполнен добродетелью. И я развязал войну, охватившую каждый сантиметр почвы; и призван был каждый лелеющий, жаждущий, страждущий, молящий и скорбящий.

Ваши сгорбленные тела бились друг о друга в неистовом порыве вдохновения, стремившиеся к высотам возведенных ими храмов, будто эти храмы были построены в их честь. Вы с головой окунались в кровавые распри, наслаждаясь каждым порезом и вознося молитвы всё громче с каждым мёртвым телом, которые уже образовали крепость вокруг этого мирового поля боя. Так резво вонзались копья в плоть, что Солнце громко стонало под гнетом трупного марева, растворяясь в красноватых парах. Вопли слов сплетались куполом и давили в стекла домов, вторгались в чужие комнаты, устремляясь в мой тёмный Альбион. Бомбы взрывались под восторженные крики терзающих колени во имя душевной свободы; руины уносили счастливые лица, устремленные к моему телу, вглубь. Вы, убивающие всё смиреннее относились к войне за освобождение себя от моего гнета, понимая, что мир не устроен вокруг вашей веры. Слова впитывались в меня до дрожи, но ваши души пролетали мимо и ударялись со свистом о посеребренные солнцем стены. Вы лежали в могилах, воспетые телом к летальной истине, которая должна была стать источником свободы, но плоть омывалась лишь кровью и временным поветрие, призывая на службу мух, но не мое призрение. И в последний миг вы исступлённо рыдали от осознания грубой ошибки, близкой к обвалу в ущелье темноты. «Что сделал я для вас, что сделали мы для себя??» - слетало с губ намеренно сольной слюной. Вы ждали экзотического чувства – легкости бытия в последнюю секунду, а громом ударило в вас разочарование. Сочувственным шепотом на роем войны пронеслось далекое сомнение, затем волна нахлынула на вас, истощив мой поток. Вы замолчали в сопротивлении, не получив всепрощения, не понимая собственного отступления от ворот в замок невесомости и единения со мной. Один за другим рты смыкались в ревностном порыве, срывая блевотную военную пелену с глаз и устремляя очистившиеся взоры в мои крохотные стены, которые я не покидал уже 13 лет.

 Вспомнил, как чувствовал молитвы людей ежесекундно, даже во сне они прорывались в мои мышечные ткани, наполняя покровы вечной молодостью и гневной силой. Но в тот момент вера стала таять, вой молебнов и военных песен стал стихать. Затем воцарилась тишина, которая рвала меня. И в первую секунду тишины я ощутил толчок извне, невежливый и строгий, как материнский укор. То было сомнение, сомнение в воспоминании о теплой руке отца и ведущих меня к становлению лучах, что сейчас устремились в мои глаза ударом. Я недоумевал, почему людей поглотило сомнение в чистейший момент веры?? Неужели эгоизм страдания и полюбовная боль остановит их перед входом в райские врата?? Всяк жаждал отпущения грехов, но был не способен от них отказаться передо мной. Этим грубым ударом меня вытолкнуло сомнение на улицу и я предстал пред ними в сиянии собственного величия, которое с каждой минутой пустотного молчания выливалось в годы будущего. Вы стремительно молчали, наблюдая мое увядание: вы проникали в мои оседающие мышцы, ощущая это разрушение в себе, вы представляли свои виски седыми, глядя, как засеребрились в ласковых лучах мои белесые кудри. Внутри умирали вы, но смерть игралась на ваших глазах с моим телом, и это стало для вас искуплением. И в момент фальшивой истины мир взорвался хвальбой, вгоняя в меня грязь ногами, щелчками болью, ненавистью, критикой. Последним плевком в лицо согбенному старику люди объявили мир, отбросив пулеметы в сторону. И дьявол стоял надо мной и скалился. Он говорил о моем нелепом виде и падении как грехе перед страждущими. Меня рвало от удушливых слёз. Он склонился над дряхлым стариком и поглаживал меня по спине грубой рукой. В этот момент я был ближе всего к той летальной истине, что возвысила меня, но в глазах прочего мира, что строили мое тело, мой храм, я был обглоданной собакой с кишками наружу и простреленной пастью. Мне нужна была забота, но каждого подошедшего я облаю. Сейчас я был так далек от прочего, ибо мне нужна была та нежная теплота, что вселила в меня семя божественности.

И я, убитый, сброшенный в геенну мучений и отчаяния, полз домой. На скалистых породах моего личного храма чертой тянулась красная линия, вторя слабым движениям ног. Без веры я не был Богом, я был никем. Но в этой фальшивой эгоистичной страсти людей, что создали меня тысячи лет назад во имя собственного утешения и страдания, не было и грамма истины. Я был утрачен полностью без собственной вины, но руками создателей. Мои поникшие чресла, которые недавно молодили взор, коряво возвели меня на прежнюю вершину, где мне был брошен клич: я вновь услышал яркие слова песнопений, которые всё с большим восторгом требовали искупления, которое сгноили собственным же молчанием мгновением назад. С меня решительно спадала шкура старика, срезаемая острыми отточенными фразами и оголяя сверкающий молодецкий торс. Седина сменилась яркими переливающимися кудрями, несмотря на мою внутреннюю просторную революцию, восстание против гнусной лжи, война просто эгоизма страдания, что так сладострастно влек вас. Но эгоизм не подвластен простому противлению, ему нужен выжигающий до праха враг, яростный и жесткий. Мой эгоизм был подавлен смертельной истиной, но страсть во имя вас всё ещё существовала во мне, пусть и сломленная. Нельзя построить дом, не разрушив предыдущий, и, снедаемый тугой линией мысли, в этом триумфальном основании я заложил всепоглощающую страсть во имя себя, вернув на вершину истинное предназначение Бога. Ломая до хруста челюстей себя и отрываясь от вас, гнетущих собственное существование, я рванул по скользким скалам к отвесному будущему. Клич был брошен, и я был направляем собой, пусть и наполняем вами. И на этой вершине будущности я наслажусь триумфом, прорезая юдоль собственными глазами созидателя, а не созидаемого, и громогласно провозглашу себя Архитектором.

 

            

12

Jun

КУПИ КОНЯ, КОНЯ, ГОВОРЮ, КОНЯ

Идут по улице двое, хихикают, щурятся. Они добрый, залихватски улыбается и на душе у него тепло. А второй, хоть и заливается на всю улицу, расставанием пахнет. Навстречу толпы идут, смотрят да дивятся: чудо какая парочка!! И фотоснимки делают, и по спинам похлопывают. Те же в ответ плечами пожимают, глазами подмигивают - прелесть!! Проходит час, дошла наша славная двойка до базара да как-то приутихла сразу: где-то ветерок подует, где-то кашель неуверенный прогремит. Потоптались шестью стопами и как начнет один, болью пахнущий, голосить: “Коня купи!! Купи коня!! Купи, купи коня!!”
Базарные глядят на них, недоуменно посмеются, но молчат.
Этот опять заряжает:”Коня купи!! Коня, говорю, купи, что смотришь!!”
Один всю кричит, а второй глуповато пританцовывает в вальсе.
Подходят сельские, голову почесал самый патлатый и заявляет: “Малой, что скажу: не конь это. Сколько конявых перевидал - ни один на твоего не походил. Низкий какой-то он”.
Зазывала голову вскинул: ” а я тебе говорю, что конь это!! Ишь, коней он много в жизни повидал. Жизни отведай, чувий!!” Плюнул сельский на землю да испарился.
Продолжает высокий покрикивать про коня, а друг его, не понимает, видимо, и песню уже спел на глазах базарных, и на голове постоял, и со всеми в щёки перецеловался - рад солнечному дню. 
Тут обцелованный ученый отделяется от толпы да к зазывале подходит, чинный такой: “Простите, друг мой небрежный, но я, как человек ученый, могу точно подтвердить - это явно не конь. И Копыт нет, и грива отсутствует, а уж если перейти к ногам…”
"Какой же ж ты ученый?? Нет очков у тебя!! Да и коней только в книжке видел небось. Не смотри, а коня купи!!"
Всгрустнулось что-то ученому да растворился он среди людей. 
И опять по площади громкий голосишко разливается: “Купи коня!! Коня купи!! Не смотри, коня покупай!!”
Под вечер толпа набежала - тьма тьмущая, все хотели поглядеть на несуществующего коня да на дурачка местного. Стоят, перешептываются, смеются, танцуют с товаром (хороший танцор, говорят, был, вальсировал на загляденье). Покрикивают глашатаю, что не конь это, а тот всё огрызается. 
Вдруг пробили шестеренки часов 7 вечера, и продавец предложил аукцион провести. “За рубль отдам коня!! Кто купит??”
Мялись все как-то, но тут один, в папахе красивой, воскликнул: “К чёрту тебя, дрянной, тут рубль пропью, а так жене покажу, что дураки есть на свете. Покупаю коня!!”
Хитро улыбнулся зазывала, кинул узду купившему и вопит: “Лови, а то ускачет!!” А танцор-то наш разбежался, ударился лбом о колокольню и стал вороным конем, залихватский такой, чуть в поле не ускакал. А наш продавец глазом толпе подмигнул, шажками тучными направился к воротам центральным, хоботом засасывая близлежащие дома. Граждане постояли минут 8 ещё да разошлись. А ботинки до сих пор посреди площади стоят, посмеиваются горожане, истории о дурачках всё рассказывают. А ботинки-то отличные, лаковые. 

02

Jun

THE APOSTATE (Swans)

Я поджигаю свою голову и начинаю медленно вращать туловищем под пылающие кожные покровы. Они разрываются с шипящими воплями и нежным запахом сырой вспаханной земли. Ты молишься на пылающее тело, перебирая пальцами песок; твои колени послушно постукивают под звуки извергающихся плеч, алеющих лавой и теплом. Твой Бог зовет тебя грубыми щелчками взрывающихся пор, но ты сопротивляешься и кидаешь ему в лицо горсти земли, боясь прикоснуться к священной плоти. Бог шипит и плюется искрами, но ты бьешь его сырыми комьями, и он быстро сдается, испуская чёрную душу несуществования. Запах мёртвого Бога вселяет в тебя безумие и отчаяние, и ты хочешь вскрыть плоть воздуха, чтобы воссоздать своего внутреннего короля. И ты спускаешь своих гончих мне в путь, покрикивая на разъяренные челюсти. Они гонят меня в темную глубину леса, где я спотыкаюсь об искореженные чресла деревьев. Могучее чёрное небо деревянных крон давят на мшистую породу, поглощая томные наши следы. Я чувствую жаркое дыхание чётырех всадников апокалипсиса, мокрые носы которых облизывают мои сухие ладони; нервная карта нутра расщепляется на фаланги слабого сопротивления и сбегает с места битвы, забирая сердцебиение. Серые листья расползаются по небу, и я вижу свет гнилой луны, которая освещает едкие волны. Ты смотришь на погоню из глубины, встречаясь лицом к лицу с Богом в пыли, но он спадает пеплом на плотные стебли травы; ты умоляюще хватаешь руками зерна истины, но они стекают с блестящим потом на трухлые останки. Но Бог восстает под лапами гневных псов, которые уже омывают мою плоть тёмным нёбом. И ты хватаешь его и бьешь ладонями себя в грудь, втирая в кости святость, но мое тело срывается с обрыва в гневную воду и съедается волной, которая обращает меня в смелый организм моря. Псы следуют за мной, превращаясь в гонцов водной бури; они забирают с собой твоего Бога, и ты, гонимый верой, мчишься в килотоннах слёз. Грохочущие волны вовлекают наши тела в умопомрачительную бурю, которая разворотила постоялый двор душевого храма. Я рву волосы на темени океана тьмы, пытаясь перебросить борьбу за грозовой перевал, но сучьи струны гончих оплетают уставшие чресла и разносят дом. И ты смотришь, как умирает твой Бог, и ты хочешь, чтобы он увидел твои слёзы спасения, но зыбкие воды пожирают твои жертвы. Мольбы эхом бьются об острую сердцевину темноты, но Бог освещает тебе путь лишь издалека, постоянно трепеща от барабанного перезвона тонн. Рваная плоть вырывается из прутьев силы и слабо ищет выхода, и ты видишь как слаба твоя вера, как она вероломна. Мое тело плевком выкидывает на берег пустынного счастья, и я перебираю руками землю, чтобы оповестить мир о снисхождении и лжи исповеди. Резанная горечью и пустотой плоть располагается между двумя медяками гонгов, устроивших бесшумный перезвон ветра под буреломом стоящей воды неба. Вибрации гонят кровь испускаться из ран, и ты издалека мечтаешь лизать раны Бога во имя всепрощения, ибо священник твой стал идолом твоим. Но ты боишься и гнева Бога, поэтому лишь бьешь тугими ударами пласты меди, сшибая свое ненавистное неустойчивое пребывание в этой пустоши. Мое тело гнется в волнах блаженной исцеляющей музыки в экстазе, в боли твоего неверия. Грубая правда барабанным треском ломает ребро нашего существования, и моя оболочка разрывается под твою мошенническую исповедь и неумолимые грозовые перекаты медной музыкальной канонады неземного величия. Я чувствую великую пустыню ноющего нутра, ты чувствуешь засуху своего сознания и смертельный перезвон будущности наступающего. Мои седые виски твоего проповедника грызет ревностная рука и лживо ищет останки Бога, но рот изливает истину:
- Я исповедался Богу, которого нет, но стал святым. Меня очистила музыка, звучавшая по вискам из земли, но будучи выше небесной. Меня исцелили юродивые и грубые раны умирающего Бога, который слаб. А слабость гнила во мне, испещряя червями. И должно теперь мне распороть нутро и выпустить труху во имя своего воскрешения. Amen

01

Jun

РЕГИНА, ИЛИ КАК НАС СЖИМАЛО ГОСУДАРСТВО

Когда я встретила тебя на вокзале, я знала, что через три дня ты уже отбудешь на этом поезде в свою, когда-то нам родную, страну. Ты неуверенно меня приобняла, оглянувшись на хмурых людей, и сказала, что тебе неуютно здесь и предложила уйти. Мы неуверенно покинули станцию и разрозненно шли по улице, на которые ты глядела впервые. Тебя очаровывали фасады, которые уже замусолили мне ресницы; тебя удивляли заторы на улицах, которые уже загазовали нам легкие; тебя радовали даже лужи, которые так ненавидит каждый обутый москвич. И вот ты уже отряхивала свои аккуратные сандалии на пороге моей квартиры. Легонько перепрыгнув порог, ты глубоко вдохнула местный воздух и сказала, что здесь пахнет курортом. Я лишь рассмеялась тебе в ответ. Ты славно улыбнулась и рассветом приоткрыла свои лучезарные глаза; потом потянулась ко мне и прикоснулась губами к вспыхнувшим щекам. “Я не хочу покидать этот курорт все три дня. Могу ли я??” Я не могла отказать тебе, это было выше моих сил.

И щелкнул замок за твоей спиной, который объединил нас обманом петли времени. Теперь мы чувствовали себя свободными, мы освободились из-под гнета гневных граждан, которые совершали над нами физическое насилие своими резкими словами, оправдывая их Богом и неестественностью. Ты так славно выпорхнула из своего платья, что ткань даже не успела повторить твои формы, которые ты уже омывала в теплой водице, называя эти струйки Водами Ганга. Затем ты босиком прошлась по сухому паркету, который теперь расцвел лужицами и обхватила пальцами ног толстую ножку стола, что-то щебеча без перерыва. Я лишь оцепенело слушала тебя, сидя напротив, и думала о том, что я делаю что-то не так, что-то ломаю внутри общества, просто находясь с тобой в этой запертой квартире. Меня окутывала дымка человеческих криков о ничтожности и невозможности, о лживости и мерзости самого существования этого момента в истории человечества. Это был момент страха и тщедушия.

Ты просто глянула на меня, прижала своими руками мою голову к своему теплому животу и сказала: “Не бойся”. И так мы лежали часами, слушая эру динозавров за темными окнами и завывания ветра в песках нашего курорта.

Утром ты щеголяла по комнате в одних лишь теннисках, вихляя бедрами с завихрениями; тело переливалось оливково, ты принесла в этот удушливо жаркий, но не согревающий город морские барашки. Мы прилегли на балконе, зажмурившись, и представляли свои тела на обжигающих скалах. Нас обдувал холодный ветер океана, превращая в моховых существ. Черно-белое небо лишь добавляло нашему пребыванию истинности. Мы наконец-то жили.

А вечером я до треска сжимала твои ребра, пытаясь не взорваться на голевых моментах команды алой розы, но напалмом жгли счастливые танцы у ворот. И враг повержен, как и я твоими щекотливыми пальчиками в волосах. И трофеем моим стала тоже ты в этом обманчиво длинном моменте моей жизни. Потом ты с сожалением вздохнула, пробормотав, что это так неправильно, но этому невозможно сопротивляться. И я хотела с тобой не согласиться, но поняла, что ты тоже чувствуешь эту чугунную привязь, текущую по позвоночнику. Потом мы смело обняли друг друга, предаваясь инакомыслию в этом оплоте единственной честности. Мы чувствовали, что это и есть правильная модель Вселенной, которую можно изучать не только ночью. Мы не есть те, кого можно занавесить шторой и приоткрывать лишь для рыганий и плевков со стороны проходимцев. Это был бунт, душевный, внутренний, глубокий.

Но утром мы уже брели по-дружески к вокзалу, который вызывал в тебе уже не радость, - слезы. Мы мялись на перроне как побитые псы, ты опять стеснялась этих грубых взглядов и острых слов. Не выдержав, я обняла тебя так крепко, будто хотела превратить уголь в алмаз, целуя попеременно. Я шептала с выкриками, что гонит нас друг от друга идея, идея мнимая, это страх, несуществующий, но такой весомый. И вот уже толпа окружила нас перешепотами и порицанием, отделяя тебя от меня. Ты молча зашла в поезд и исчезла в тумане злобных толчков в спину. И поезд тронулся, а ты всё не мелькала в окне. Я быстро опустошалась, разматывалась. И тут клочок бумаги прилетел мне метким ударом в лоб. “Я согласна”. Эти слова стоили много, я просто сохраню их в кулаке.

Сейчас я смотрю как стремительно носится брат в твоем легком кружевной свитере, который ты променяла на огромную пачку так любимых тобой пряников. Мне стоило бы распустить этот свитер и сделать из его тонких нитей петлю, взойдя на пьедестал, ведь этот несуществующий страх, который гонит большинство в неистовом порыве, мы победили, но по силам ли нам разорвать этот страх воинственного большинства??

 О нет, мы останемся с тобой прозябающим меньшинством с завязанными на шеях петлями в государстве, где нет места нежности. И этот свитер станет развивающимся флагом свободы, которая, возможно, скоро втянется в наше подсознательное правдой, а не хрупкой петлей, пережимающей несоответствующую свету вену. Мы несмываемые татуировки табуированного государства, заменившего идеологию запретом

24

Apr

27

Mar

Статный

Облезший худощавый мужчина с закатанными рукавами, которые уже давно потеряли в боях манжеты, торопливо бродил меж толпы с полотном в руках. Левый глаз нервно подергивался, а холст угрюмо осматривал площадь. Люди беспощадно вихляли от дома к дому, а человек плаксиво провожал их взглядом. Более яростно поглядывали глаза человека с холста, зазывающе и небрежно выискивая хорошие руки. Ветер раскидывал по площади остатки еды и чужеродные плевки. К обледенелой фигуре художника порывом подошел статный мужчина и, бросив быстрый взгляд на абстрактный портрет, спросил:
- Сколько??
- Недорого, господин, 10 златых, - пролепетал заискивающий взгляд художника.
- Даю тебе  70 златых. Иди, отведай гуляш, согрейся.
Художник благодарно улыбнулся и рванул вверх по улице, пытаясь сохранить тепло заработанных денег. Статный же нахмурился, но уже через минуту забыл о произошедшем и, посвистывая, стал упаковывать холст в бумагу. Затем мужчина проводил взглядом толпу людей, бегущих и вопящих об убийстве «невнятной фигуры», но не придал никакого значения этому шуму, заняв свой ум мирскими загадками. Покуривая сигару, статный двинулся к дому, довольствуясь покупкой.
                                                                                           *****
Войдя в узкий коридорчик холодного дома, мужчина подозвал мальчонку и начал раздеваться франтом. Секунда, и мальчик юркнул из-за угла, неся в руках белоснежный халат.
- Доктор, Вы вернулись!!
- Да, Дэн, - и статный вынул из кармана горсть лакричных ирисок, - будь добр, отнеси этот холст в мою «каменоломню».
- Я боюсь, сэр, туда спускаться.
- Хороший мой, нечего там бояться. Там тихо и спокойно. Никто тебя не тронет и не съест. Ступай.
Мальчик побледнел, содрогнулся, но зажал холст в ладонях и осторожно побрел к подвалу. Взявшись за ручку, мальчик открыто обернулся на статного, но тот лишь сверкнул глазами, шлепнул себя по упругим карманам жилета и усмехнулся. Мальчишка обреченно ступил на узкую винтовую лестницу. Доктор ещё дважды громко хохотнул и направился в сторону зловещего подвала, собравшись спасти мальчишку, но тот уже гепардом выскочил в основной коридор и побежал навстречу к халату. Последний по-доброму обнял его и ещё отсыпал леденцов.
- Дэн, я пошел вниз. Если кто-то придет, то, будь добр, постучи в дубовую дверь дважды.
- Сэр…
- Мальчик мой, это моя работа, и в ней нет ничего страшного.  Кто-то должен это делать. Да и что могут сделать эти остывшие тела?? Они куда менее опасны, чем живые, - и, похлопав себя по щекам, статный уверенно вошел в «каменоломню», провожаемый кротким взглядом мальчика. В холодной пучине его обдало ледяным потоком. На бороде заиндевел иней в голубоватом свете ламп. В глазах сверкнула безупречно выглаженная сталь. В стене под окном топорщились узкие дверцы камер узников прошлого. Доктор взял в руки холст и ещё раз осмотрел свои хоромы в поисках подходящего места. Ладоням картина показалась намокшей будто под крупным дождем. Статный удивился и стянул с холста тонкий покров. Вдруг лицо господина вытянулось, глаза быстро обыскали холст. От прошлых аляписто жирных мазков маслом не осталось и следа. Портретная кожа вытянулась и теперь были видны каждые мельчайшие углубления и рытвины кожных покровов. Глаза портрета яростно поблескивали в свете софитов безумной жизнью, а рот криво змеился в ухмылке. Доктор продолжал изучать прошлое и настоящее, и всё его нутро почему-то догадливо сжималось под гнетом страха. Кромешная тьма будто сочилась из-под рамы, ведомая молниями, сыпавшимися из глаз. Резкий топот ног вылился на голову статного ледяным потопом. Дверь резко потянули и взволнованный голос громыхнул: «Доктор Вазовский, тело прибыло». Очнувшийся статный вскочил и мгновенно взлетел по лестнице. Из другого конца коридора взирали перепуганные измазанные лица. В напряженных руках шестерых обвисло черное тело взапрокинутой головой мученика Себастиана. Обострившиеся черты орлино разрезали туманность коридора. Вдруг ошеломленно осознал: «Это он!!». И мгновенно схватил близстоящего проходимца и в лицо ему просипел: «Несите тело вниз». Замявшись, шестеро переглянулись, но пересилили себя и вступили на крученую лестницу. Возложив тело на стол, все шестеро быстро взвились вверх. Обеспокоенный Вазовский посмотрел на толпу в своем коридоре и спросил:
- Это тело художника с площади??
- Да, сэр. Его убили буквально час назад. Из-за денег. Ограбили.
Доктор похолодел:
- Как??
- Ножом в сердце. Никто не разглядел убийцу, но одна женщина сказала, что будто близнец художника вонзил в него нож. Вылитый, говорят. Доктор, да нож до сих пор там торчит. Крепко засел, вытащить не смогли. А полисмены сказали, что не нужен никому этот парень.
- Понятно. За чей счет будут похороны?? У него есть родственники??
- Нет, сэр, думаю, нет. Он жил в жалкой лачуге в конце города. Вот адрес.
- Спасибо, господа. За мой счет будут.
- Бывайте, доктор, - хором сказали шестеро и исчезли с глаз.
Доктор боязливо вернулся в свою прохладную комнату.
Никогда статный не испытывал нечто подобное, преступая к работе; его глаза бегали от идеально вырисованного портрета к покрывалу, которое холодно топорщилось. Приподняв угол, доктор изумился: лицо художника расплывалось в неопределенности, когда как портрет сиял остротой и дотошностью. Сделав надрез на грудине, доктор приостановился и решил, что это апогей усталости. Через полчаса статный вернулся к своему надрезу преспокойный и полюбовно приступил к работе. Тело художника медленно превращалось в кавалера высокого ордена и засверкало невозможным успехом, которые витали рядом с художником, но так и не освоились в его руках. Закончив работу, доктор присел на рядом стоящий стул и закурил сигару. Ещё раз осмотрев тело, он небрежно махнул головой и прошептал: «Уж не думал, что мы когда-нибудь снова встретимся».
                                                                                              *****
После похорон безызвестного художника прошло около недели, и душа статного подзабыла переживания, лишь изредка поглядывая на стянувшийся портрет. Где-то внутри всё ещё жили крохотные зерна подозрений, однако будни обладают удивительным свойством сглаживать любую эмоцию, выходящую из колеи, с ровной колеей безразличия.
Каждым утром Вазовский покидал дом, проветривая напряженную голову в нежно обустроенном парке. Сегодняшним утром статного ожидала неудача за дверью. Улица туманилась и солнце холодно манило. По-щегольски провалившись в лужу, доктор громко выругался  и гневный взгляд направился на виновницу, но был встречен ярко голубой водицей, которая математически топорщилась вокруг ступни доктора. Где-то внутри лужи кипела работа, и слух статного наполнился шебуршащим и гулким шепотом. Статный резко наклонился, вслушиваясь в каждый всхлип лужи.  Стоило лицу приблизиться к загадочному болотцу, плевок голубоватой жижи впился в каждую пору и через секунду скатился обратно вниз, впитав в себя каждую черточку статного. Ошеломленный, Вазовский плюхнулся на порог своего дома и завороженно смотрел в поисках живой души, но улица пустовала, туманно отзываясь а каждый звук таинственной лужи. Ботинок и предсмертная маска пропали где-то в глубине, что вселило ужас в нутро. Вазовский предпочел вернуться домой в поисках утешения. Зайдя в тихую обитель, он прислушался к тихомупосапыванию Дэна. Запрятав страх в чёрную комнату, доктор на скорую руку прихватил пыльный ботинок и опять направился на встречу с неудачей. Вид в открытую дверь изумлял: на месте невозможного болотца зияла пустая выемка. Выскочив на улицу от увиденного, статный лицезрел лишь два крошечных следа, которые вырастали с каждым метром и исчезали за углом.  Но и 90 градусов улицы не даровали статному ответа: в проулке лежала абсолютно одинокая улица, слегка освещенная редким оконным светом. Доктор схватился за голову: врачебная натура поспешила искать во всех коридорах мензурку. Остатки жижи самозабвенно отправились под стекло, а доктор поспешил к единственно здравому в этом городе человеку.
*****
Возбужденный Вазовский энергично рассматривал синюю жижу под смех доктора Кратца.
- Вазовский, Вы зря так волнуетесь!! Это всего лишь гуашь и масло, безобидные вещества.
- Кратц, это нечто поглотило мой ботинок да ещё и смылось куда-то. Тем более, гляньте, как извивается эта дрянь. Будто дьявол танцует и веселится в дождевой луже.
- Ой, прекратите, больше не могу смеяться. Видимо, вступила в реакцию с чем-то едким. А Вы просто утомились, доктор, от пребывания на «каменоломне» DanceMacabre. Отдохните, окунитесь в прохладу Альп.
Вазовский начал было возражать, но Кратц настоятельно отчитал юную кровь, и вот уже статный смиренно кивает головой. Внезапно мензурка заскрипела и зашипела, а доктор удивленно наблюдал за паровым исчезновением стекла. Газовая волна накрыла двух жителей города, а, рассеявшись, открыла пустоту опыта. Вазовский устало и потрясенно засел в кресло, а Кратц и вида не подал. Статный напряженно перебирал вслух все странности своего времяпребывания на земле, и каждое слово убеждало его, что произошедшее было грубовато невозможным. Поглядев на Вазовского, старшой набрал номер и уже через минуту вмешался в жизнь статного своими огромными усищами над тонко очерченным ртом, организовав досуг ошеломленного друга на неделю вперед. Последний лишь благодарственно махнул головой и отправился к дому. Кинув пару слов Дэну, статный спустился в подвал и устало посмотрел на картину.
- Теперь всё в твоих руках. Следи за ними, сейчас они нуждаются в нежности, - сказал доктор Вазовский, осматривая стальные столы будущего пути каждого, и покинул родные пенаты.
Уже через 12 часов напряженное чело Вазовского открылось свежему воздуху и нежному философствованию. Часы расслабленности наполнили голову чистыми мыслями, и маленькая птичка начирикала, что пришла пора возвращаться домой, ведь заразившиеся смертельной гнилью тела имели право заполнить дом своим запахом, непередаваемым смрадом войны на мирной территории.
                                                                                                           *****
Статный кротко подошёл к резному крыльцу, вдохнул свежесть дня будто в последний раз и зашёл в дом, зажимая внутренние позвонки носа. Но в коридоре было приятно и лимонно. Доктор удивленно спустился вниз по крученой лестнице и лицезрел деревянное засилье в подвале: шесть наполированных деревянных застенков приветственно засверкали в голубоватом свете софитов. Вазовский осторожно приподнял крышки каждого нового дома и, будто окрыленный, сел на стул, а глаза его засверкали эстетическим экстазом: каждое бренное тело блистало музейным очарованием и завораживало взгляд своими совершенными мазками.
- Я устал, - прозвучал кто-то неуверенным голосом за спиной.
Статный обернулся и встретил утомленный взгляд художника, который свесил руки за раму и покачивал ладонями.
- Их всё приносили и приносили, я не смог устоять перед соблазном. Ведь дух художника никогда не покидает эту бренную землю; дух продолжает бродить по брусчатке холодных городов, лишь иногда греясь на просторах своих картин.
Вазовский неуверенно махнул головой, пребывая в трансе своего сознания.
- Они вязкие, это неприятно. Но потом я увидел эту девушку, и её холодная плоть не остановила меня. Мне хотелось сделать этот мир персиковой Финикией только для неё. Вам нравятся мои работы, доктор Вазовский??
- Великолепно, это невероятно, - как-то растаяв пролепетал статный.
Помявшись, художник выбрался из рамы почти беззвучно и взял еле теплыми ладонями руку Вазовского:
- Пожалуйста, господин, можно я заменю Вас?? Я не хочу непримиримо бродить по этому луженому городу, мне опостылело одиночество гнилых, пьяных улиц.
Оттряхнув с себя завуалированное безумие и метко взглянув на худощавого парня, Вазовский медленно, но крайне глубоко махнул головой, пробормотав: «Я очень рад». Потом невидящим взглядом пожал руку художнику и направился наверх.
- Я знал, что сделал правильный выбор. Вы судьбоносны, доктор Вазовский, и судьба подарила Вас не только мне. Поэтому я приглашаю Вас в свой театр, доктор, в партер.
Доктор в ответ лишь неопределенно махнул рукой, поднялся наверх, где упал и растворился в непоколебимом сне.
                                                                                                               *****
Вазовский угрюмо, беспрерывно наблюдал за работой художника, вот уже целый месяц не покидая дом. А юный с каждым разом всё бережнее и восторженнее раздевал нового путешественника в никуда. Статный дымил своими сигарами, его опухшие глаза следили за лёгкими мазками пальцев худощавых кистей демона рамы. Последний же вдохновленно метался по телу то ласково подрумянивая улыбку девы, то нервно затягивал прелестные формы юности. Закончив работу, художник подошел к креслу и расплакался. Статный одурманенно поднял вопрошающий взгляд.
- Почему ты так смотришь?? Неужели тебе приятно наблюдать как что-то мерзкое вскрывает прелесть этой юной невинности?? Неужто ты не разрываешься изнутри, вспарывая нежную плоть?? Это варварство, дикость.
- Я привык чувствовать пустоту. Многое мной было потеряно, и тишина внутри меня обосновалось. Грубость смерти изживет тебя быстрее, если ты будешь податлив страданиям. А я, опустошенный, готов сам изжить эту гниль.
- Остановись. Мне чуждо неверие и тщедушие.
Статный внимательно осмотрел ломкие кожные покровы.
- Это прекрасно. Мне нравится, будто тонкая бумага, припорошенная пеплом.
Художник холодно поблагодарил Вазовского.
- Скоро ты поверишь в силу страданий, - сказал напоследок доктору и растворился в тумане.
Перебирая пальчики милейшего существа, возлежавшего с широко открытыми глазами новизны и тайной страсти, Вазовский мечтательно высматривал прошлое в рассыпчатой дымке и холодном свечении. Тонкая струйка обагрила искрой напомаженные губы девушки.
*****
- Господин Вазовский, Вас ждут у дверей.
Ссохшееся лицо тяжело пошевелило веками.
- Кто??
- Полисмены, сэр.
Тяжело поднявшись и поддерживаемый Дэном, статный предстал на суд полицейских. Завидев Вазовского, полицейские опешили и промолвили:
- Господин Вазовский??
- Да, это я, достопочтенные сэры, - сухой язык еле дышал в глотке.
Полицейские замялись:
- Вы… Вы сегодня покидали свой дом??
Дэн промолвил:
- Доктор не выходил из дома вот уже месяц. Боюсь, что Вы ошиблись, господа.
- Малыш, господин Вазовский… Понимаешь, на рынке люди утверждают, что именно доктор хаотично нападает на людей и рабочих с какими-то нечленораздельными угрозами. Люди напуганы. Поэтому мы здесь. Но, как видно, господин болен. Просим прощения. Прощайте, господа.
- Погодите, - промолвил доктор, - отведите меня на рынок. Туда, где видели этого господина.
- Сэр, не думаю, что Вам стоит покидать дом. Вы измождены..
- Ведите!! – устрашающе прошелестел голос Вазовского в вязком воздухе.
- Хорошо, сэр.
Одевшись франтом и с трудом завязав шнурки, скелетообразная фигура в громоздкой одежде осторожно ступила за пределы дома. Обернувшись, статный промолвил:
- Прощай, Дэн.
Мальчик слезливо воскликнул:
- Прощайте, доктор, я буду Вас ждать.
                                                                                                        *****
Полисмены отвели Вазовского на рыночную площадь и посадили его на скамью.
- Сэр, здесь его видел народ. Доктор, мы будем рядом.
Вазовский определенно мотнул головой, и полисмены оставили его. Глаза захватили площадь и застыли в неподвижности. И на два часа воздух не шелохнулся.
Вдруг быль стала реальностью, и коварными шагами на площадь, пританцовывая, ступила плотная тень, абсолютно повторяющая нервную карту Вазовского. Брови доктора ошеломленно поднялись складками. В голове пронеслось: «Я последую за ним. Я чувствую».
Опершись на трость и сосредоточив всю силу в руке, Вазовский поспешно следовал за своим внезапным близнецом. Улочки вились, переплетались, но вели всё дальше и дальше от центра, устремившись к единой точке – к маленькому покосившемуся домику с погнившим фундаментом. Кромка дерева расцветала над крышей, изрешетив тонкую черепицу. Статный перешагнул через порог, и его пришествие встретили тысячи взглядов городских жителей, выпучив свои масленые глаза с холстов. Дыхание Вазовского перехватило, но любопытство вело его за тенью себя. Тонкий шепот заставил его развернуться: невообразимо точный портрет шаловливо поманил его пальцами и дружелюбно приоткрыл холст. Вазовский слепо шагнул за раму и сильная рука потащила его в кружившийся ад теней. Хохотавшее лицо идентичное реальности, сильное и смелое, кричало губами Вазовского:
- Доктор, неужели Вы никогда не слышали выражение: не следуй за своей тенью, ибо она обманет туда??
Вазовский был закружен в диком цыганском круге смерти пирамидальных фигур, сошедших с картин. Фигуры припадочно хохотали и танцевали всё быстрее, подталкивая Вазовского к своему былинному призраку. Последний кланялся каждому чумазому, акварельно-масленому жителю города живописи и пританцовывал около осоловевшего доктора.
- Доктор Вазовский, Вы слышали городскую легенду о том, как маленький мальчик решил поиграть на улице??
Статный попытался что-то прокричать, но ведомое демонами улюлюкание усилилось.
- Так послушайте, доктор. Маленький мальчик приоткрыл дверь и вышел в огромный мир. Он увидел себя в отражении реальности, но продолжил свой путь. Так родилось зло, и оно последовало за мальчиком. Мальчик побежал, но зло догоняло его.
Круг феерических фигур сужался, и дыхание заставило стать на колени статного. Его руку подхватило пластичная утонченная рука художника, смотревшая понимающим взглядом.
- Тогда он от страха закрыл глаза и обещал больше никогда их не открывать. И пошёл дальше по миру, смело зажмурив слепые глаза. Но зло не исчезло, а шествовало маршем перед мальчиком. Мир был повержен. Доктор, Вы готовы открыть глаза или же предпочтете слепое неверие??
Вазовский, обезумевший, впился пальцами в веки, пытаясь раскрыть слипающиеся ткани, и на последнем дыхании его глаза лицезрели священную синеву хаотичного мира, которая моментально поглотила его волной истины. Ураганный ветер стихал и распластался голубой водой на челе вдохновленного доктора, который экстатично взирал невидящими зрачками на океаны невидимого величия. Художник поглаживал доктора неловкими движениями:
- Я позабочусь о Вас, доктор. Ваша пустота победила пляску смерти. Теперь Вы стали точкой невозврата, мой дорогой Вазовский. И я встречаю Вас с цветами и кружу в вальсе, моя будущность. 

05

Jan

Этюд о ресницах

Посвящается Дарье, которая приняла свою женственность ударом стекла в живот. Умиротворения тебе, Дашенька.

Эти льняные нити, которые прошивают тонкую кожу грозным лесом, вырисовывали опавшими листьями всадников Апокалипсиса на моей подушке. Ты гремучей смесью сыпала нежность и страсть мне в лицо из-под длинных грос-матч; я сгорал, стоя посреди дремучего леса красоты.
Я помню, как одним взмахом крыла черного ворона ты заставляла меня открывать новые звезды и переплывать  яростные потоки быстрых рек. А взамен ты лишь оголяла белоснежные склоны гор, но в этот момент ты будто посвящала меня в рыцари Круглого Стола, и я уже был Артуром, стремившимся принести голову зла к твоим ногам.
Ты срывала покровы добра, оголяя пустотные поляны, полные кровавых рек, резким движением ветра, который раздвигал могучими руками твои густые ветвистые кедры. Над поляной сгущались тёмные полюса и начинали сверкать молнии гнева. Мне хотелось бежать, но ты удерживала меня паутиной любовной ревности; мне хотелось закрыть свои глаза и лечь на землю лицом вниз, лишь бы избежать прямого попадания белого меча в грудину. Но я не мог, не мог отвести глаз от чуда природы, пусть это и было чудовищно страшно и волнительно. Потом вершины льна смыкались, и блаженный дождь падал на внутреннюю розовую полость раковины, и я больше не мог сопротивляться, мне хотелось погрузиться в эту кристальную воду и получить благословение. Ты обнимала меня, и небо прояснялось, и мир казался таким чистым иискренним. В такие моменты человек ощущает абсолютное единение с огромным Левиафаном мира.
Я помню как под скромным порывом ветра сплетались миллионы тонких нитей, закрывая створки к эльфийскому озеру мирового столба преткновения. Будто захлопывалась ловушка, и планета становилась пустотной, злой, и агрессия уже начинала рвать куски плоти. Мне хотелось выть от высыхающей пустыни внутри без твоих птиц и огромных волн самозабвенного счастья. С надеждой прикасался я пальцами к полным плодами колосьям, и они распахивались, ведомые щекотливыми прикосновениями звезд. И гарь спадала с бренной планеты тяжелым занавесом.
Но я запомнил на всю жизнь, как однажды сплелись ветви и больше свет не попадал на поляну с ручейками. Птицы остановились в своем полете, и в падении вырисовали обглоданный череп быка, который плавно перетек в бесконечность. Я целовал лепестки, но они оставляли на моих губах отравляющую жидкость. Пустыня без твоих озер разрасталась со скоростью движения звезд. Невидимый меч ежечасно прорывал внутренние ткани, и я вспоминал каждое движение твоих бесконечных пальцев и волнительные вздохи в сумерках.
На третий день я смотрел на тень креста, который помечал место, где было спрятано мое сокровище. Говорят, что человек должен свою черту достойно; прожить черту, которая находится между датой порождения и датой смерти, так, чтобы она зияла глубиной.
И, вспоминая твои длинные ресницы, которые из гонимого коня превращались в высоко летящего ворона одним ударом створок, я понял, что достойно дошел до точки невозврата. Благодарю тебя, мое гнедое Солнце в созвездии Лира.

24

Nov

Bake it - The Story of Kiefer Sutherland’s Hidden Passion. Brought to you by the Acer Aspire S5. (by Acer)